Икона «Пророк Гедеон» из собрания московского Музея русской иконы

20 декабря, 2010
В 4-ом номере журнала «Русское искусство» вышла статья Ирины Шалиной «Художественное наследие и традиции Андрея Рублева. "Икона Пророк Гедеон" из собрания московского Музея Русской иконы»Ирина Шалина


Грандиозный по масштабам и величественный по художественному облику ансамбль четырехъярусного иконостаса Успенского собора во Владимире (1408), в создании которого принимали участие Даниил иконник и Андрей Рублев, завершался высоким рядом икон с полуфигурным изображением пророков. Пятнадцать обращенных к центру ветхозаветных прорицателей держали в руках развернутые вверх свитки с текстами своих изречений о Богородице и будущем чудесном воплощении Бога Сына. В истории создания высокого русского иконостаса этот самый древний, среди сохранившихся, пророческий чин, видимо, стоял у истоков его формирования и сложения иконографии, почему саму идею включения его в живописный ансамбль связывают, прежде всего, с творчеством Андрея Рублева. От этого чина уцелели лишь иконы – пророка Софонии и Захарии и нам ничего не известно о центральном образе этой сложной композиции – было ли это изображение Богоматери Знамения, ставшее традиционным в искусстве последующего времени, или царя Давида, также известного по более поздним памятникам.

Сложение иконографии пророческого чина, представлявшего собой обобщенный образ Ветхого Завета, в котором через пророков было дано откровение о Воплощении Бога Сына через Деву Марию, было длительным и сложным процессом, при котором его символико-догматическое содержание претерпевало определенные и порой весьма значительные изменения. Судя по известным чинам, устойчивой программы этой части иконостаса не существовало не только в XV, но и в XVI столетиях. Проследить эти изменения на раннем этапе чрезвычайно сложно из-за фрагментарности сохранившихся памятников. Собственно, помимо двух икон ансамбля 1408 года, от первой половины XV века сохранился лишь один, правда, дошедший до нас почти в полном составе пророческий чин иконостаса Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры (1425–1427), московские мастера которого обращались к близким, но каким-то иным иконографическим образцам. Подобно Успенскому, чин состоит из полуфигурных изображений, правда, попарно соединенных на одной доске. К сожалению, и Троицкие памятники не позволяют с определенностью решить вопрос о центральном образе, поскольку существующая в среднике икона Богоматери Знамения была написана лишь в XVIII веке, что порождает множество гипотез вокруг первоначального замысла.

Икона "Пророк Гедеон", из пророческого чина. Вт. четв. XV в. МоскваСледующим по времени и одним из ранних примеров пророческого чина, прямо следовавшего рублевской традиции можно считать икону «Пророк Гедеон», один из наиболее значительных памятников в собрании московского Музея Русской иконы. Причем, судя по размерам и монументальности, она принадлежала очень крупному соборному комплексу. Этот недошедший до нас комплекс явно предшествовал более полному по составу и иконографически более развитому тверскому чину середины XV века, обнаруженному в Воскресенском соборе города Кашина, состоящему из центральной иконы «Богоматерь Знамение» и восьми поясных изображений пророков.

Важной иконографической приметой изображения пророков был не только выбор того или иного текста на свитке, но и жест правой руки, который мог быть указующим, благословляющим или ораторским. Примечательно, что «Пророк Гедеон» повторяет именно рублевский жест кисти, сходный с образом пророка Софонии 1408 года (ГРМ). Десница его, обращенная к Богоматери, сложена как в деисусном предстоянии, чуть поднята и развернута ладонью к молящемуся. В то время как для всех остальных иконостасов XV в. были характерны благословляющие и ораторские жесты высоко поднятых на золотом фоне рук. Композиция иконы наследует еще одну рублевскую традицию – фигура Гедеона полностью занимает поверхность близкого к квадрату средника, а в чинах второй половины века пророков изображали на горизонтальных досках по двое или даже по трое. Тем самым, иконография свидетельствует о знакомстве мастера с древней московской – и очевидно, рублевской схемой пророческого яруса.

В отличие от других рядов иконостаса пророческие чины на протяжении всего XV в. сохраняют неустойчивость состава и последовательности расстановки икон на тябле. Казалось бы, ближе к центру должны располагаться великие пророки – Даниил, Иезекииль, Иеремия, Исайя, но на практике порядок был иной, и в размещении персонажей не усматривается ни принципа иерархии, ни единой традиции. Например, в иконостасе собора Ферапонтова монастыря (около 1502 г.) пророк Гедеон помещается справа от Богоматери вслед за изображениями Соломона и Аарона, то есть в непосредственной близости к центральному образу ряда. В соборном иконостасе Кирилло-Белозерского монастыря (1497), напротив, пророк Гедеон располагался ближе к концу чина. Отметим лишь одну закономерность – во всех известных случаях образ судии Гедеона, подчеркивавшего важность участия в составе пророческого ряда представителя ветхозаветного закона, наряду с четырьмя великими пророками, царями – Давидом и Соломоном, праотцами Аароном и Моисеем, малым пророком Аввакумом всегда включался в программу верхнего ряда иконостаса. Причем его изображение, как правило, оказывалось в правой части комплекса.

Праведный Гедеон, именуемый в русской традиции пророком, – почему его образ и помещался в иконостасе наряду с ветхозаветными пророками, – был вождем и одним из главных судей Израильских (XII в. до Р.Х., Суд. 6–9). Подобно Аврааму, Гедеон был призван на служение ангелом Господним, явившимся ему в седьмой год нашествия мадианитян. Знамение произошло в момент благодарственной трапезы: от ангельского посоха изошел огонь, попаливший предложенную в жертву пищу. Построив на этом месте алтарь, избранник Божий начал дело избавления своего народа с искоренения идолопоклонства. Высокий статус богоизбранности Гедеона, выраженный в Библии словами: «Дух Господень объял его» (Суд. 6, 34), проявился еще в одном знамении, явленным ему перед битвой с мадианитянами, – в чуде с овечьей шерстью (руном) (Суд. 6, 37−40), которое стало знаком спасения Израиля. Апостол Павел назвал прославленного вождя Гедеона в числе праведных мужей Ветхого Завета, «верою побеждавших царства». (Евр.11, 33).

В новозаветной традиции божественные знамения Гедеону рассматривались как прообразы важнейших евангельских событий – Благовещения Марии и Боговоплощения. Высеченный ангелом-вестником огонь, попаливший предложенную праведником жертву, сравнивался с божественным огнем, опалившим чрево пресвятой Девы; сошедший на руно благодатный дождь и оросившая скошенный луг роса символизировали благодать Святого Духа: «Преднаписуетъ Гедеонъ зачатие … твое, Бце: сниде бо яко дождь на руно слово во чрево твое…» (Октоих. Глас 6. Седален по 1-м стихословии). Отметим также, что руно орошенное, роса, капля, дождь – эпитеты Марии, часто встречающиеся в византийской гимнографии. Поэтому, когда изображения ветхозаветных пророков с текстами пророчеств о Богоматери заняли свое место в византийском искусстве XI–XII вв. и за многими из них закрепились конкретные атрибуты – наглядные образы этих знамений, один из них – «руно» – был усвоен именно Гедеону.

Иконы с образом Гедеона известны по нескольким иконостасам второй половины XV в. и в каждом случае его иконография своеобычна. Наиболее близок публикуемой иконе «ферапонтовский» тип пророка – средовека с короткими волосами и округлой небольшой бородой, в зеленом хитоне и охристо-желтом гиматии, в позе, также напоминающей деисусное предстояние . В кирилловской иконе он представлен старцем, почти фронтально, в одеждах сине-зеленого цвета и указующим правой рукой на текст в свитке. Публикуемый памятник отличается от всех известных икон характером рисунка гиматия, накинутого на оба плеча и образующего своеобразную складку под симметрично свисающими фалдами. Необычен и жест руки, поддерживающей свиток. Текст на нем: «Руно красное прозвах тя отроковице чистая [грешным]  покро(в)» (на основе Суд. 6:37) восходит к библейскому рассказу, повествующему о чуде, которое совершил Господь с руном по просьбе пророка (Суд. 6, 37), однако он представляет собой существенно переработанный вариант, переосмысление ветхозаветного фрагмента применительно к Богородице.

Художественные и стилистические особенности иконы позволяют рассматривать ее в кругу самых значительных памятников второй четверти XV века. Величавость фигуры Гедеона, благородство его облика, смягченность и созерцательность образа сближают его с памятниками ведущего – «классицизирующего» – направления в русской живописи этого времени. Многое в иконе еще созвучно рублевской традиции, живым и непосредственным воспоминанием которой выглядит гибкая линия, очерчивающая мягкий обобщающий силуэт, сохраняющий на золотом фоне весомую целостность фигуры, свободно, но устойчиво вписанной в средник. Замкнутый контур не нарушают ни жесты рук пророка, чуть поднимающего благословляюще-указующую кисть и деликатно поддерживающего свиток, ни ясные и простые очертания скрижали. Самоуглубленный, исполненный светлой печали и гармонии образ кажется благостным и спокойным. В нем нет ни экспрессии, ни усилия, а в формах – ни утрированности, ни внешнего декоративизма, присущих мастерам середины XV столетия. В то же время отсутствует статичность, часто обусловленная копийной консервацией рублевского наследия. Пластическая моделировка, золотистая полутоновая карнация личного письма, цветовое равновесие согласованных цветов более всего соответствуют представлениям о столичном искусстве первой половины XV века. Колорит строится на сравнительно контрастном сочетании глубокого синего, высветленного в тон мягкими переходами разбеленного лазурита, и интенсивно желтой охры. В пределах окрашенных плоскостей прослеживается вкус к тональной нюансировке цвета.

Икона с изображением пророка Гедеона очень близка образу «Митрополит Петр» из деисусного чина, созданного московским мастером второй четверти XV века (ГТГ) . Их объединяют схожие пропорции вытянутых и плотно вписанных в средник фигур, в абрисе которых есть обобщенность и определенность, соответствующие послерублевской эпохе. Смягченный колорит, спокойная собранность и гармония образов сочетаются в обеих иконах с оттенком грусти и скорбного смирения. Чрезвычайно близка техника личного письма, исполненного светлой золотистой охрой. Оба мастера используют санкирь лишь в теневых местах, а тонкие света пишут прямо по белому левкасу, что подтверждает близкое происхождение памятников. «Митрополит Петр» из деисусного чина был обнаружен в Тверском Отроче монастыре, куда, скорее всего, попал в более позднее время. Но вполне вероятно, что икона принадлежала иконостасу одного из крупных тверских храмов, поскольку именно во второй четверти XV столетия многие московские художники перемещались в подмосковные земли, в том числе в Тверское княжество, переживавшее в это время невероятный художественный расцвет. Поэтому нельзя исключать сходную судьбу и публикуемого памятника.