Вспоминая Константина Соколова

03 февраля, 2010
в 1-ом номере журнала «Русское искусство» опубликована статья Анны Иванниковой «Вспоминая Константина Соколова»

Частный музей русской иконы регулярно представляет на страницах журнала свои исследовательские и выставочные проекты.В основном они касаются памятников, хранящихся в музейной коллекции, и новых поступлений, которым уделяется особое внимание. В этот раз музей обращается к незаурядной личности художника и коллекционера, икона из собрания которого находится теперь в фондах ЧМРИ.

Круг коллекционеров икон, который в России всегда был достаточно узок, в последнее время заметно расширяется. На первый план, кроме уже давно и хорошо известных собирателей, выходят такие крупные коллекционеры, как М.Ю. Абрамов, Е.В. Ройзман. Благодаря своим возможностям, в том числе и финансовым, они постепенно превращают принадлежащие им коллекции в частные музеи икон. Но есть и собиратели, много сделавшие, особенно в сложные 60-80-е годы прошлого века, для спасения шедевров иконописи, которые остаются в тени. Одной из таких фигур был Константин Соколов, воплотивший в себе черты эстета позднего советского времени. Это был замечательный художник, тонкий знаток живописи, великолепный реставратор и коллекционер, глубоко чувствовавший красоту русской иконы. Судьба Соколова сложилась весьма драматично - он рано ушел из жизни, его работы и коллекция икон оказались разрознены, многое затерялось в неизвестных ныне частных собраниях. За исключением одной статьи в журнале «Артхроника» (1), о Константине Соколове ничего не писали, поэтому данная публикация является, по сути дела, первым и единственным рассказом о жизни художника, построенном на воспоминаниях его родственников и близких друзей.

Константин Сергеевич Соколов (26.05.1945— 26.03.1990) родился в сложное послевоенное время в небольшом городке Вятские Поляны Кировской области, где семья была в эвакуации. Соколовы, особенно мама художника, коренная москвичка, пытались вернуться в столицу, но получилось это не сразу, и они надолго, до середины 1970-х годов, осели в подмосковном Красногорске. Константин окончил Московское областное художественное училище памяти 1905 года, являлся членом Союза художников.

Константин Соколов«Страшно подумать, но с тех пор прошло уже полвека, - вспоминает Вячеслав Михайлович Момот, художник, коллекционер и близкий друг Константина Соколова. — Осень 1960 года. Мы, вчерашние абитуриенты, а сегодня счастливые студенты художественного училища, осваиваем новое жизненное пространство. Среди моих вновь приобретенных товарищей - Костя Соколов, худенький пятнадцатилетний мальчик из Красногорска. С ним я познакомился годом раньше, на подготовительных занятиях у художника В.Д. Победина, и дружил до конца его недолгой жизни. А пока у нас позади школа, изостудии, а впереди неизвестность. Но мы все "гении", и нам ничего не страшно. В нашем интеллектуальном багаже вмещались хрестоматийная эстетика Шишкина, Серова, Репина, Левитана и других великих. Русской иконе в нашем художественном мировоззрении места не было... Все изменилось стремительно. На первых занятиях по композиции наш преподаватель, Ю.И. Шеплетто, заявил, что не будет заниматься с нами до тех пор, пока мы не научимся любить икону. Низкий поклон ему за это. Он так и сказал: "Не разбираться, не понимать, а любить!" В те часы, которые были отведены под занятия в аудиториях, он водил нас по музеям и церквям. Очень скоро его усилия были вознаграждены. Мы полностью прониклись темой иконы и почувствовали, что перед нами открывается новый, бесконечный мир - мир древнерусской живописи. Он взял нас в плен и уже не отпускал. Кроме восхищения художественным языком иконы нас увлекла и романтика, неизбежно сопровождавшая эту тему: бесконечные поездки, походы, заброшенные деревни, порушенные церкви и находки. Это было время настоящих открытий, и мы заболели собирательством. Большинство наших товарищей ушло из этой темы. Костя же остался верен ей до конца жизни».

«Мой отец по сути своей был коллекционером, -вспоминает дочь художника Ульяна Константиновна Соколова. - Будучи творцом от природы, он не мог не видеть в предметах искусства художественную ценность, и, как человек тонко чувствующий, интересовался историей жизни произведения, людьми, которые сто создали и которые его окружали. У отца была страсть к собирательству. Путешествуя по заброшенным деревням, он мог найти какой-нибудь старый дверной ключ, и вот мы уже везли его в Москву, и он поселялся у нас дома на вбитом в стену гвозде. Как-то раз рядом с нами на Таганке выселили старый дом, и мы почти неделю ходили туда каждый день как на работу. "Кузнецовские" чайники, венские стулья, великолепная люстра эпохи модерна, безжалостно выкрашенная вандалами зеленой масляной краской, вещи, брошенные прежними владельцами, которые не пожелали взять их с собой в новые квартиры, находили приют в нашем доме и становились нашими любимцами».

Из воспоминаний В.М. Момота: «Помню, мы с рюкзаками, уже в Карелии, идем в заброшенную деревню, где, как мы надеемся, нас ждут интересные находки. Идем долго, молча. Вдруг Костя говорит: "Они там сейчас прихорашиваются, пыль с себя стряхивают". Я удивился: о чем это он? Оказалось, так образно представлял Костя, как готовятся к встрече с нами на чердаках "черные доски". Такая парадоксальная образность вообще была характерна для мышления Кости».

К.С. Соколов. Эскиз к книге М. Пришвина «В краю непуганых птиц». Конец 1970-х гг.

Константин Соколов был чрезвычайно одаренным человеком, и все это чувствовали сразу. «Мы выросли в одном городе, ходили в одну изостудию, - вспоминает вдова художника Лариса Алексеевна Хрущева. — Костя был лучшим учеником, мы, младшие, старались рисовать, как он. А он рисовал просто, как получалось, а получалось очень хорошо». Работал он, по словам знавших его друзей, очень быстро - ему не нужно было подолгу раскачиваться, поэтому в течение нескольких часов он уже создавал готовое произведение, иногда писал по нескольку картин в день. «Костя обладал редким качеством, которому я, признаться, завидовал, — пишет в своих воспоминаниях Вячеслав Момот. — Он мог рисовать или писать где угодно, в любой обстановке, среди незнакомых людей, в шумных компаниях, пристроившись где-нибудь незаметно с папкой или этюдником. Помню, в одном из наших экстремальных путешествий мы плыли на лодке по реке Ижма (приток Печоры). Комары, гнус, мошка - все это не располагало к живописи. В одной из полузаброшенных деревень нас пустил в дом угрюмый старик, и мы остались у него на несколько дней, чтобы набраться сил для дальнейших странствий. Спустя некоторое время Костя уже сидел в углу и писал убогий, но такой экзотичный интерьер избы. Затем он попросил разрешения у хозяина расписать печку. Тренируйтесь, — ответил старик и лег спать. Через несколько часов поверхность печи украсилась какими-то невиданными птицами, петухами и цветами. Проснувшись, хозяин долго смотрел на Костину работу, затем опять сказал: "Тренируйтесь", - и снова лег спать. Надеюсь, и сейчас еще стоит где-то на Севере эта чудо-печка, чтобы удивлять и радовать тех, кто ее видит».

К.С. Соколов. Эскиз к книге М. Пришвина «В краю непуганых птиц». Конец 1970-х гг. «У него было настоящее чутье на шедевры, и Костя коллекционировал только их, — вспоминает художник и коллекционер Сергей Николаевич Воробьев. — В это время иконы, в основном, не продавали, а обменивали, это была игра и добывание того, что тебе нравится». Именно таким образом и создавались многие коллекции. По воспоминаниям дочери Константина Соколова, «отец прошел великолепную школу академического рисунка, но особенно его восхищало мастерство древних иконописцев, работы которых оказали огромное влияние на становление его как художника. Средневековую технику передачи образа, столь далекую от академической, он изучил в совершенстве, чему в немалой степени способствовала реставрация икон, научившая его внимательному, послойному изучению живописи. <...> Отцу было очень важно вложить в меня вдумчивое отношение к искусству. Когда мы подолгу рассматривали картины в музеях, он всегда обращал мое внимание на то, как это сделано, какие технические приемы использовал художник для передачи настроения, тонко чувствуя все этапы работы мастера. Обучение продолжалось и дома, где стопками лежали книги по искусству, и, укладывая меня спать, он клал со мной в кровать не мягкие игрушки, а все те же книги».

 «Соколова отличал отменный вкус и как коллекционера, и как художника, — вспоминает его друг Александр Давидович Липницкий, — причем главное его жизненное предназначение — живописца, долгое время оставалось в тени Костиных подвигов на ниве "иконной деятельности". Через его руки частенько проходили уникумы — жаль, что в те опасные годы в нашей компании строго соблюдались правила конспирации. И поэтому от 70-х и 80-х годов до наших дней дошли лишь считанные фотографии найденных икон». По воспоминаниям его друзей, Константин был замечательным реставратором и очень тонко чувствовал живопись. По словам собирателя А.Д. Липницкого, «на фоне профессиональных реставраторов Соколов был не более чем самоучкой, и то, что он сумел заработать легендарную репутацию "спасателя" утраченных работ среди иконщиков, уже само но себе и есть мерило его вклада в историю русской иконы. Косте доверяли самые редкие и вместе с тем самые безнадежные, то есть сильно поврежденные древние иконы, и я не помню случая, чтобы он дрогнул перед сложностью задачи восстановления, или, как сейчас бы выразились, "реконструкции", на первый взгляд, безвозвратно погубленною временем памятника. Боюсь, что в какой-то степени это его "легкомыслие" и сыграло роковую роль на самом последнем этапе его недолгой жизни».

К.С. Соколов. Эскиз к книге М. Пришвина «В краю непуганых птиц». Конец 1970-х гг. «Став собирателем икон. Костя в совершенстве освоил реставрацию, изучил иконописную технику, - вспоминает Л.А. Хрущова. — Отразилось ли это на нем как на художнике? Безусловно. Это стало некой культурной составляющей его личности, вызвало интерес к истории вещей, предметов старины, несущих в себе особую атмосферу. Симбиоз талантливого художника и коллекционера дал великолепный результат, который мы видим в его живописных работах». «То, что он отдавал много сил и эмоций своему увлечению, - вспоминает В.М. Момот, - ничуть не мешало развиваться ему как художнику. Даже, пожалуй, напротив, помогало. Все, чем он проникался в своих коллекционных находках, так или иначе находило отражение в его творчестве. Помню, каким-то образом в его собрании оказался старый голландский пейзаж. В процессе реставрации обнаружилась подпись знаменитого художника XVII пека Яна Ван Гойена. Это было его открытие, которое сильно повлияло на него как художника. Костя фанатично изучал сложную технику великого голландца, по ночам звонил мне и часами делился результатами своих исследований. И это не могло не отразиться на его творчестве. Без подражательства, сохраняя свою индивидуальность, он воплощает свои открытия в живописи. То же происходит и в результате общения с иконой. Вещи выдающиеся, которые оседали в Костином собрании, брали его в плен и подвергались тщательному осмыслению, впоследствии находя отражение в его работах. По-моему, наиболее ярко это проявилось в живописной серии к произведению Михаила Пришвина "В краю непуганых птиц, в которой также нашли воплощение впечатления от наших многочисленных поездок по Русскому Северу, Карелии, Печоре».

Талант Константина Соколова был многогранен — реставратор, коллекционер и самобытный художник. В его произведениях мы почти всегда встречаем изображение русской деревни с ее вечным бездорожьем, покосившимися заборами и развалившимися домами с их бессменными обитателями — одними и теми же стариками и старухами, занятыми своими повседневными заботами. Его картины предельно аскетичны, но в них отражается вся глубина русского деревенского мироздания — протяженность, спокойствие, вечность царят на его полотнах. С легкой руки художника персонажи приобретают в его произведениях поэтическую окраску, что отражается, в первую очередь, в художественных средствах передачи - изображение не имеет четких границ и контуров и словно растворяется, теряет конкретность, становится зыбким, воздушным; цветовая гамма чаще всего темная, меланхоличная, скудная. В живописи он пользовался немногочисленными выразительными средствами, но «именно за счет этих малых средств, - по словам Ульяны Соколовой, - он стремился передать основную суть произведения и находил это особенно важным». Многим его картинам присуща камерность, поскольку, как любил повторять сам художник, «формат нужно выбирать под себя, чтобы уютно себя в нем чувствовать». В то же время, по воспоминаниям дочери, при оформлении музея-панорамы «Бородинская битва» он работал с огромными полотнами и также чувствовал себя очень комфортно.

К.С. Соколов. На кухне. 1989.Все изображенные персонажи на картинах Соколова реальны, можно сказать, документальны. Художник подолгу работал на родине своего отца, в глухой деревушке Гусь-Железный Рязанской области. Приезжал сюда с семьей каждое лето, в течение которого накапливал материал, делал многочисленные наброски, которые потом, по возвращении, использовал уже в своих работах. Официально он не был признан, хотя пользовался очень большим уважением и авторитетом среди художников. «Как человек чрезвычайно обаятельный, - вспоминает С.Н. Воробьев, - Костя очаровывал всех, с кем общался. Поэтому многие художники старшего поколения, рядом с которыми довелось ему работать, сразу же начинали опекать молодое дарование». Константин Соколов сотрудничал с издательством «Искусство», а также выполнял заказы художественного комбината декоративного оформления по декорированию музейных помещений (музей-панорама «Бородинская битва» и Дом-музей А.Н. Островского), выставок и сельскохозяйственных павильонов. Если рассматривать искусство Константина Соколова в контексте его времени, то художника сложно отнести к какому-либо направлению - он стоял особняком. Его тяга к бытописанию была далека от интересов «подпольных» авангардистов, чужд он был и представителям традиционной живописи из-за той печальной и скорбной ноты, которая сквозит почти в каждом его произведении.

Икона «Архангел Гавриил». Начало XVI в. Ростов. Музей русской иконыКонстантин Соколов - человек сложной судьбы и чрезвычайно тонкой организации, вызывающий совершенно разные, порой даже противоречивые воспоминания у людей, когда-то знавших его. «Прошло 30 лет со дня моей последней встречи с Костей Соколовым, - вспоминает Николай Васильевич Задорожный, в прошлом — коллекционер, ныне — директор Благотворительного фонда "Частный музей Русской иконы". - Вначале я жил в другой стране, затем в другом городе, поэтому факты его жизни растворились во времени - остались настроение, фон, мелодия. Можно сказать, что в памяти сохранился не "фильм" целиком, но отдельные кадры, вспышки воспоминаний. Вот одно из них: Костя, получив гонорар за свою очередную работу, в несытное для Москвы время закупает все мясо с прилавка магазина, просит грузчика вынести покупку на тротуар и одаривает всех желающих сытно поесть. <...> Вспоминается его мастерская в центре Москвы: холсты, неоконченные работы, иконы - древние и поздние, графика, деревянная скульптура, бутылки с вином и стоящие тут же пустые из-под вина, узенькая кроватка за перегородкой, старинная мебель, пыль и кисти. Осталось теплое и нежное настроение, связанное с его короткой жизнью... Очень приятно, что память о нем сохранилась не только в воспоминаниях, но и на стенах моего дома, в подаренной им трафике, а также в замечательной иконе "Архангел Гавриил" из деисусного чина, которая теперь находится в коллекции Частного музея Русской иконы. Эта икона объединила собрания нескольких коллекционеров — Кости Соколова, Славы Момота, семьи Воробьевых, Толи Кокорина, благоговейно передававших ее друг другу на протяжении сорока лет, и поэтому она особенно нам дорога».

К сожалению, в настоящее время от коллекции икон Константина Соколова ничего не осталось. Строго говоря, полноценного собрания у него не было — многие вещи он реставрировал, какие-то проходили мимо, некоторые задерживались надолго. Несколько памятников из тех, что у него хранились, принимали участие в выставке «Древнерусская живопись. Новые открытия» 1974 года2. «Среди икон, запомнившихся на выставке 1974 года в Музее имени Андрея Рублева, - говорит А.Д. Липницкий, — как ни странно, сразу две иконы Кости Соколова: "Симеон Столпник" и "Никола, со сценами жития" (по-моему "Великорецкий") - обе XVI века. Возможно, такая избирательность памяти обусловлена тем, что уже во второй половине 70-х мы с Костей очень сдружились, и, в какой-то степени, причиной тесных отношений послужило сближение с Соколовым моего младшего брата, Владимира, и, в частности, болезнь, которая объединяла эти две тонкие натуры. Я бы назвал ее "болезнью ДУШИ". Обоим, и Константину, и Владимиру, была свойственна особая ранимость, некая трепетность в характерах — черты, очень выделявшие этих людей на фоне всеобщей омертвелости, застылости 70-х годов прошлого века».

Сегодня имя Константина Соколова, одаренного художника и в прошлом замечательного реставратора и коллекционера, известно лишь узкому кругу специалистов. По свидетельству вдовы, Ларисы Хрущовой, одно время он сотрудничал с галереей «Московская палитра», в которую было передано большое количество его работ, после смерти художника куда-то пропавших и, по всей видимости, оказавшихся за рубежом. Иконы К.С. Соколов стал продавать еще при жизни, причем, по словам С.Н. Воробьева, хотел, чтобы лучшие оставались в руках тех людей, которые действитель-но их любят. По воспоминаниям А.Д. Липницкого, «Костя попросил меня продать часть его коллекции, когда он стал сдавать позиции своему, как выражались врачи, "основному заболеванию. У него просто уже не хватало сил одновременно поддерживать семью и продолжать заниматься живописью, которая, увы, не приносила ему дохода, — он писал картины в стол. Это сейчас его полотна стоят немалых денег, а тогда... Он щедро раздаривал их друзьям. У меня сохранилась его чудная, на грани гениальности, графика - иллюстрации к немецкому изданию повести Пришвина "В краю непуганых птиц", пейзаж с незабываемым мостиком рязанского села Гусь-Железный, родины его отца, и мой портрет, на котором я впервые беру в руки гитару. Мне очень грустно вспоминать о Соколове, и как хотелось бы показать его отменные иконы современным собирателям. Особенно я жалею, что однажды не смог найти в себе сил отменить обычный поток каждодневной суеты и не принял предложение Кости поехать с ним на этюды - он был уверен, что у меня получится "стать художником", как получилось у его любимой дочки Ульяны. Вот такие моменты в жизни не вернуть!».

Из воспоминаний В.М. Момота: «В новое время Костя не вписался. Измайлова с его базарной атмосферой он избегал, а привычные методы коллекционирования стали уже историей. Он так и ушел "шестидесятником" или "семидесятником", неисправимым романтиком, многое успев и еще больше не успев сделать в этой жизни. Таким я помню Костю Соколова - моего товарища, человека яркой индивидуальности, не без странностей, как и полагается настоящему художнику, прекрасного живописца, графика, оформителя, реставратора, коллекционера, тонко чувствовавшего и беззаветно любившего русскую икону. Светлая ему память».

В статье использованы воспоминания вдовы художника, Л.А. Хрущовой, его дочери, У. К. Соколовой, а также друзей художника — В.М. Момота, А.Д. Липницкого, Н.В. Задорожного и С.Н. Воробьева.

1. Соколов М. Принцип свободного созерцания // Артхроника. 2000. №2. С. 144-151.
2. Древнерусская живопись. Новые открытия (из частных собраний): Каталог выставки / Сост. А.С. Логинова. М., 1975. Кат. № 36. 48. 50. 61.